Моя рифма









Ломоть


Его все боялись, презирали и ненавидели… Этого маленького, сгорбленного, обиженного Богом старика по кличке Ломоть… Никто не знал, кто дал ему эту кличку, впрочем, как и того, как звали его на самом деле и откуда он появился в городе. Никто не знал, сколько лет ему было. Семьдесят? Восемьдесят? Девяносто?
Едва завидев его, понуро бредущего со стороны свалки, дети шарахались в разные стороны с криками: «Берегись! Ломоть, идёт!», а взрослые, невольно повинуясь этому крику, переходили на другую сторону дороги.

Ломоть всегда шёл очень медленно, с трудом передвигая ноги, прихрамывая и останавливаясь. Порывы ветра раздували лохмотья его одежды, некогда бывшие плащом, обнажая участки высохшего, коричневого тела. Из-под нахлобученной на самые глаза дырявой шляпы свисали длинные и спутанные седые космы.

Ломоть являлся эпицентром внимания городка и о нём слагали поистине фантастические легенды. Одни говорили, что у старика на затылке есть всевидящий третий глаз, другие – что он никогда не снимает шляпу, потому, что под ней прячет рога, третьи - что вместо правой ноги у него лошадиное копыто.

Люди сторонились старика. Как прокажённого, как больного чумой, лишая его не только общения и дружбы, но и элементарного понимания. Для них он был олицетворением всего самого отвратительного на Земле, потому что одним своим существованием нарушал гармонию их мира. Люди считали, что даже сострадание не должно распространяться на таких никчёмных человекоподобных существ, как Ломоть. Ни один человек не помогал старику, если тот, внезапно оступившись, падал посреди мостовой или сиротливо сидел на обочине, пережидая сердечный приступ.

Несчастный, убитый горем одиночества Ломоть, был изгоем, заклеймённым презрением и ненавистью. Однако кроме всего этого его еще и боялись. Ломоть видел в глазах людей искорки страха. Нет, это совсем не радовало его, напротив, огорчало. Но внешне он не показывал своего огорчения, он радовался лишь тому, что люди испытывают к нему хоть какие-то эмоции. И это помогало. Чтобы не разочаровывать окружающих, Ломоть, слегка забавляясь в душе, подыгрывал им с ловкостью актёра: он делал непредсказуемые пугающие выпады, бросал на горожан недоброжелательный, почти злой взгляд исподлобья, шумно вдыхал воздух, раздувая ноздри крючковатого носа, вращал выцветшими глазами так, что, казалось, что они вылезут из орбит, а иногда - шамкал беззубым ртом, словно пытался что-то сказать. И это приводило всех в ужас. Потому что никто никогда не слышал, чтобы Ломоть разговаривал. Все считали его немым.

Жил Ломоть в овраге, вдали от города и людей. С одной стороны овраг примыкал к озеру, а с другой - к старому кладбищу. Такое жуткое соседство устраивало старика и отпугивало любопытных. Один такой любопытный рабочий, поздно возвращавшийся со смены домой и по неизвестной причине забрёдший на кладбище, очень сильно пожалел о содеянном. Увидев среди могильных крестов силуэт старика, и, видимо, решив проследить за ним, чуть не лишился дара речи. Он увидел как Ломоть, подобно опытному акробату сделал двойное сальто, после чего минут 5 стоял на голове на одной из могильных плит. При этом одежда старика светилась странным голубоватым свечением. По крайней мере, так показалось рабочему. После этого случая у многих жителей городка напрочь отпала охота лезть в личную жизнь старика.


Ломоть жил в землянке, выкопанной собственноручно. В холодные февральские дни, когда землянку заносило снегом, он долго не видел солнечного света и не дышал свежим воздухом. Тогда горожане заметно оживлялись, зная, что несколько недель Ломоть не появится на улицах города. Как будто он не имел право ходить по улицам их города и дышать их воздухом. Некоторые даже злорадствовали. А были и такие, которые тайком от всех приходили к оврагу с лопатами и искусственно увеличивали гору снега над землянкой, чтобы старик как можно дольше пробыл в своём подземелье!

Летом Ломоть наоборот редко пребывал в своём убежище, большую часть времени он проводил на свежем воздухе. Подолгу нежился на солнышке, собирал в лесу съедобные корешки, ягоды, грибы и травы. Он был большим мастером ставить силки на дичь и ловить рыбу. А потом он готовил пищу на костре, используя какие-то хитроумные приспособления. И могу поклясться, что в этом деле ему не было равных! Приготовленные Ломтем блюда пахли как настоящие шедевры кулинарии – экзотично, ароматно и вкусно. Аппетитный запах, от которого текли слюнки, обволакивал всю округу, раздражая обонятельные и вкусовые рецепторы сотен горожан. Никто не мог понять, как кривые, изуродованные артритом пальцы Ломтя, могли готовить блюда с таким потрясающим ароматом, которые так сильно хотелось попробовать. И тогда неудовлетворение этого желания порождало у людей зависть. А домохозяйки прямо лопались от злости. Круглосуточно, вооружившись лопатками, они циркулировали по полям и лесам в поисках необходимых ягод, трав и кореньев для приготовления столь приятно пахнущей еды, но не могли их найти.

В городке благоухала весна. Стоял озарённый солнцем тёплый майский полдень. Деревья утопали в изумрудной зелени, травы колосились, птицы весело щебетали, а бабочки оживлённо порхали. Воздух благоухал ароматом цветов.

Анжелика занималась стиркой с самого утра. Она всегда стирала в субботу утром. Стирка была неким подобием еженедельного ритуала. В этот день по обыкновению она поднималась очень рано - в пять утра, долго грела воду в огромном чане, потом наливала её в ванну, напускала туда пену и, наконец, начинала стирать. Каждую вещь она стирала отдельно по несколько раз. Полная ванна горячей воды с радужными мыльными пузырями при каждом ритмичном движении рук по гофрированной доске приятно колебалась, создавая мощную волну с белым гребнем. Волна бежала и выплёскивалась через край ванны, заливая стройные ноги, обутые в галоши. Периодически разгибая спину и откидывая назад непослушные белокурые локоны, выбившиеся из причёски, молодая и красивая женщина задорно улыбалась. У неё было отличное настроение. Стирка приближалась к концу, и она подумывала о том, что бы такое вкусное приготовить на ужин. Наверное, сегодня она порадует родных жареной курицей с бобами. Ещё она думала о том, как завтра на утреннюю службу наденет новое голубое платье из тончайшего итальянского шёлка, подаренное ей мужем ко дню рождения. Платье пока ждало своего звёздного часа, томясь в шкафу на плечиках, завёрнутое в хрустящий целлофан.

Маленькая трёхлетняя дочка Анжелики - Анютка сидела на полянке неподалёку и плела венок из одуванчиков. Девочка весело смеялась, что-то лепетала себе под нос и щурилась, глядя на солнце чистыми, васильковыми глазами. Анжелика изредка поглядывала на дочку и умилялась. Эта милая, красивая девочка - её дочь! Как же она похожа на неё – вылитая копия. Такие же длинные белокурые вьющиеся волосы, белая кожа и синие глаза. Анютка, замечая, что на неё смотрит мама, ещё больше оживлялась. Она подпрыгивала и притоптывала на месте от удовольствия и махала Анжелике своей маленькой, почти кукольной ручкой.

Раздался протяжный гудок трактора – это приехал газовщик, он привёз баллон с газом. Анжелика поспешно вытерла мыльные руки об передник и побежала в дом. Молодой газовщик, видимо практикант, долго возился со старым использованным баллоном. Анжелика даже начала переживать всё ли он сделает хорошо и не придётся ли ей потом самой орудовать ключом. Нетерпеливо притопывая ногой, обутой в галошу на босу ногу, она поглядывала на часы. Наконец, газовщику удалось открутить использованный баллон и прикрутить новый. Внимательно проверив, нет ли утечки газа и окончательно успокоившись, Анжелика спокойно развесила постиранное бельё и только тогда хватилась дочки, которой не было на полянке возле дома вот уже как пол-часа…

В душе у Анжелики всё похолодело, а материнское сердце сразу же почуяв беду, часто забилось, отдавая гулким эхом в ушах. Она кричала и звала дочку, в десятый раз оббегая вокруг дома, но ее нигде не было. Слёзы в три ручья бежали по материнскому лицу. По сорванным Анюткой головкам одуванчикам, она нашла дорогу, по которой ушла её дочь – она вела к оврагу, а потом сворачивала к озеру. И тут слёзы, которые всю дорогу застилали ей глаза, высохли от увиденного ужаса. Она увидела, как Ломоть барахтался в озере вместе с её маленькой дочерью, он хватал её за волосы и топил, топил, топил…

Волна ненависти к старику, в тысячи раз превышающая ненависть к нему жителей города, словно тошнотворный ком подступила к горлу. С криком раненой волчицы женщина бросилась в воду и начала вырывать из цепких костлявых пальцев Ломтя мягкие шелковистые волосы своей дочери. Старик с такой силой вцепился в них, что кудри девочки невозможно было оторвать. Ну и силища была у этого мерзкого старика!

- Ты совсем ополоумел, Ломоть!? – кричала Анжелика, барахтаясь в воде и периодически заглатывая ртом воздух – Немедленно отпусти ребёнка! Я убью тебя, мерзкий дикарь! Я до тебя доберусь, дай только выбраться на берег! Ты чудовище! Что тебе сделала моя дочь? Будь ты проклят!

Ломоть, видимо, испугавшись разъяренной женщины, ослабил хватку, и, наконец, окончательно выпустил из рук волосы девочки.
Анжелика подхватила своё чадо и вынесла его берег. Анютка была в сознании, но молчала и тряслась, как в лихорадке, а глаза её неестественно блестели и были огромными – на пол-лица, видимо, она очень сильно испугалась.

- Доченька, скажи что-нибудь! Этот дядя обидел тебя? Что он тебе сделал? Но Анютка молчала.

Ломоть тоже выбрался на берег. С его лохмотьев ручейками стекала вода. Шляпу он где-то потерял. Наверное, в озере. Без неё он был намного ниже ростом, почти карлик. И стало совершенно очевидным, что нет у него никаких рожек, скрываемых шляпой и третьего глаза на затылке. Ломоть, между тем, виновато, как бы извиняясь, попытался уйти в сторону оврага. Но не тут то было! Разъярённую Анжелику было не унять. Она посадила на песок ребёнка и угрожающе начала приближаться к старику. Ломоть, почуяв неладное, маленькими шажками попятился назад. Но Анжелика стремительно приближалась, на губах её блуждала ядовитая усмешка, а в глазах, налитых кровью, горела ненависть, смешанная со злостью. Она бурлила, выплёскиваясь через край, как та вода в ванне с радужными мыльными пузырями. Она приблизилась к Ломтю почти вплотную, что есть силы замахнулась и ударила его кулаком по лицу. Ломоть покачнулся, издав какой-то странный звук, похожий на писк. Было видно, что ему очень больно. Но это только раздразнило Анжелику. Словно сорвавшись с цепи, она начала бешено молотить его руками, нанося удары кулаками по жалкому, коричневому телу старика. Удары приходились куда попало: по голове, по спине, в грудь… Ломоть, словно былинка, качался от ударов и пытался защищаться, поднимая сухие костлявые руки над головой. Но он был не в силах устоять перед таким натиском. После удара ногой он упал. Раздался глухой хлюпающий звук, а потом протяжный стон. Ломоть упал и ударился виском об камень. И так и остался лежать неподвижно, а по песку побежала струйка крови. Анютка заплакала. Анжелика подхватила бьющуюся в истерике дочь, и бросилась бегом от проклятого озера.

Анютка плакала до самого дома, весь следующий день и всю неделю. Она стала плохо есть, сильно похудела и после того случая на озере не произнесла ни одного слова. Анжелика и сама стала нервной и дёрганной истеричкой. Никому в семье она так и не рассказала о произошедшем. Она очень боялась, что убила старика. И хотя никто не говорил о том, что Ломоть умер и нашли его труп, на душе у Анжелики всё же было неспокойно. И почему-то тяжело. Это угрызения совести начали давать свои ростки. Анжелике снились кошмары, она вскакивала посреди ночи от ощущения прикосновения ледяных, изуродованных артритом пальцев Ломтя к своей шее. Она просыпалась в холодном поту от собственного крика и долго не могла пошевелиться, скованная оковами страха. Она вскакивала с кровати, проверяла, не разбудила ли своим криком Анютку и брела на кухню за пузырьком снотворного. Анжелика уже не могла спать без него, горькая жидкость помогала ей провалиться в глубокий сон до самого утра. А на следующий день всё снова повторялось.

Между тем, на улицах города давно перестал появляться Ломоть. Он давно уже не корчил своих незамысловатых рож, не выпучивал глаза и не осквернял своим внешним видом красоту города и его жителей. Никто не знал где он и что с ним произошло. Но самое главное - никому не было до этого дела.

Наконец, Анютка, проходящая курс лечения у психотерапевта, заговорила… Анжелика сидела возле кровати дочери и внимательно слушала её рассказ.

- Я пошла к оврагу, где одуванчики были большие. А потом увидела озеро и захотела ножки помочить. Мама, не ругайся! Я знаю, что ты не разрешаешь мочить ножки в озере! Я сняла сандалики. А водичка была тёплая-тёплая. А потом я упала и начала тонуть. А тут появился страшный, но добрый дядя Кощей и спас меня. Он нырнул за мной, схватил за волосы и начал вытягивать из воды. И приговаривал так: «Давай, маленькая, дыши ротиком, дыши носиком, как рыбка»! И голос у него был мягкий-мягкий у этого Кощея, как будто и не Кощей совсем. А потом пришла ты, мама и побила его. Попроси у него прощения, мамочка, он хороший и мне его жалко! Он ко мне во сне приходил, плакал и говорил, что ушко у него болит!

Анжелика молчала, загнанная в ступор рассказом дочери. Ей было невыносимо тяжело и трудно сразу осмыслить то, что она услышала. И осознать то, что она наделала. Лицо Анжелики исказила гримаса боли и отчаяния, она резко побледнела, и, закрыв лицо руками, выбежала из палаты дочери. Её тело сотрясалось сначала от тихих, беззвучных рыданий, потом от громких, голосистых, переходящих в истерику. Она кусала губы до крови, билась головой об стену и заламывала руки, которые очень хотелось отрубить. Ей было стыдно, гадко и противно быть самой собой. И ещё ей не хотелось жить. Какая чудовищная, непростительная ошибка! Теперь она ненавидела себя за всё, что она совершила и эта ненависть была в сотни раз хуже той, испытанной ею тогда, на озере. Потому что это была не просто ненависть, - это был негодующий и взывающий к правосудию голос совести. Он безжалостно бичевал Анжелику, раздирая душу на куски и выворачивая её на изнанку. Он открыто надсмехался над её отчаянием, презирал её сожаление, проклинал чувство вины, которой не было прощения!

Плотно прижав руки к ушам, словно боясь, что вот-вот лопнет голова, всё ещё рыдая, она пошла, а потом побежала быстрее и быстрее прочь от больницы, подгоняемая болью и стыдом. Она бежала, разбрызгивая слёзы через свой двор, через огороды, прямиком мимо озера к оврагу. В овраге она на секунду остановилась возле узкого входа в землянку, в которой жил Ломоть и в которую никто никогда не заходил кроме него, и, собравшись с духом, протиснулась в узкий вход.

Резкий спёртый воздух маленького помещения ударил Анжелике в нос. Это был запах сырости, земли, корневищ растений, смешанный с запахом пролежней и…смерти. В землянке на ложе из еловых веток лежал мёртвый Ломоть. Казалось, что он ещё жив - тело его было тёплым, а глаза были открыты и смотрели куда-то вдаль. Только высох он ещё больше, руки и ноги превратились в тоненькие веточки, а лицо совсем осунулось. А на губах у старика была улыбка. Да! Он улыбался! Слегка, уголками губ. Быть может потому, что он радовался смерти, которая была для него намного приятнее и радостнее, чем жизнь среди ненавидящих его людей? Или потому, что он надсмехался над Анжеликой, которая будет пожизненно волочить за собой тяжкий булыжник вины?

И тут взгляд Анжелики упал на клочок бумаги, зажатый в руке старика. Развернув его, она прочла: «Бог простит тебя! Возьми мою тетрадь. Я оставляю свое наследие людям»! И Анжелика устыдилась своих нехороших мыслей.

В деревянном ящичке крошечного стола она нашла толстую потрёпанную тетрадь синего цвета, исписанную аккуратным мелким почерком. Было видно, что записи в ней велись не один год. В тетради были рецепты. Это были те самые рецепты блюд, ароматные запахи которых сводили с ума весь город. Рецептов было очень много, и все они были достаточно сложными в приготовлении, состояли из бесчисленного множества этапов и ингредиентов. Большое внимание Ломоть уделил разделу, в котором рассказывал о необходимых для блюд приправах - ягодах, травах и кореньях, где и когда их нужно искать, как они выглядят, в какие дни по лунному календарю их нужно заготавливать и как хранить. Некоторые растения были даже зарисованы. Ниже приводились схемы расчётов количества приправ для каждого блюда. Оказывается, что Ломоть серьёзно занимался кулинарией и вообще был человеком образованным и совсем не дикарём, как все предполагали.

Анжелика вышла из землянки, прижимая к груди синюю потрёпанную тетрадь старика и во весь голос закричала: «Прости меня, Ломоть»! И этот голос был полон отчаяния, боли и глубокого раскаяния, которое было уже никому не нужно. Эхо её голоса пронеслось над оврагом, озером и затихло над старым кладбищем. Анжелика медленно опустилась на колени перед входом в землянку, чтобы последний раз преклониться перед телом человека, спасшего от гибели её дочь.

Анжелика похоронила Ломтя как своего родственника. Его переодели в достойную одежду, положили в гроб и оказали все почести, подобающие христианину. Она заказала для него достойную службу в церкви и долго оплакивала умершего. И весь город чуть ли не с возмущением шептался у неё за спиной, не понимая жеста её неслыханного благородства. А ровно через год Анжелика открыла собственный ресторан. И назвала его «Сытый Ломоть». В этом ресторане готовилось самое вкусное мясо и самая сочная рыба во всём городе. И пахли они как настоящие шедевры кулинарии – экзотично, ароматно и вкусно. Аппетитный запах обволакивал всю округу и от него текли слюнки… Всем шеф-поварам других ресторанов, всем домохозяйкам и просто жителям города был до боли знаком потрясающий аромат тех блюд, которые здесь готовились.

И никто в городе больше не узнавал в этой богатой, ухоженной женщине в дорогой норковой шубе ту домохозяйку, которой она была год назад. И никто так и не узнал, почему Ломоть именно ей поведал тайны, которые принесли ей головокружительный успех и сумасшедшие деньги. Но она знала. И каждое утро, принося на кладбище полураспустившуюся розу, она ставила её на самую ухоженную и аккуратную могилку. Это была могилка старика по имени Ломоть. И смахивая набегающие на глаза слезинки, Анжелика шептала фразу, которую повторяла изо дня в день по сотне раз: «Прости меня, Ломоть»… А потом долго молчала, глядя в пустоту.

И казалось, что изображение на гравюре дорого памятника оживало и улыбалось ей, слегка, уголками губ, а из пустоты раздавался голос: «Я прощаю тебя…». Это был голос старика, того самого, которого по неизвестной причине все боялись, презирали и ненавидели. Сгорбленного, маленького, но совсем не обиженного Богом, а наоборот – щедро одарённого даром великого кулинара, человека с широкой душой и огромным сердцем!